Первое упоминание о нарушении отношений человека с едой осуществляется ещё в древности через религиозные тексты. В них говорится о чревоугодии, чревобесии или гортанобесии, что подразумевает один и тот же процесс, описанный гораздо позже научной терминологией, как компульсивные переедания, неконтролируемое чрезмерное потребление пищи. Обратной стороной чревоугодия будет являться фанатический отказ от еды в силу религиозных предубеждений для достижения духовного просветления и сосредоточения на внутренних ценностях, ибо считалось, что ослабив тело воздержанием от пищи, человек делает свою душу более восприимчивой к общению с Богом. Однако со временем эти нарушения претерпели видоизменения и сформировались в группу психических расстройств, имеющих разные внутренние побуждения к самоизменению.
Такой широко известный и, к сожалению, распространённый феномен, как расстройство пищевого поведения, стал набирать обороты в начале нулевых годов двадцать первого столетия в связи с неизбежностью цикличности моды. «Чахоточный шик», обретший популярность ещё в начале девятнадцатого века, сменился на «героиновый шик», но всё также продолжил воспевать бледную кожу с виднеющимися из-под неё костями, тёмные впалые круги под глазами и контурирующиеся скулы. В свободном доступе находится огромная куча информации о том, какими путями тенденции моды дошли до эстетизации подобных образов и как повлияли на фэшн-индустрию, однако мало где говорится о том, есть ли истинная и единая причина желания довести своё тело до критически низкой массы во имя чего бы то ни было.
Говоря об эстетизации истощения, мне неизбежно приходится феминизировать проблему, чего крайне не хочется делать по причине её амбивалентности, но всё же глобальное распространение она получила среди представительниц женского пола, а размышлять над тем, почему мужчине хотелось бы иметь дистрофично худое телосложение, будучи женщиной, крайне сложно.
В своей статье «Обнажённые кости: досмотр, нагота и образ скелета в моде» Элисон Мэтьюс Дейвид пишет: «…скелет — это не что иное, как недосягаемая мечта, подобно множеству предметов одежды и изображений, выпускаемых массовыми тиражами, которые заставляют женщин испытывать недовольство своими реальными телами из плоти и крови, чтобы они покупали больше одежды и косметических средств», — подразумевая, что проблема кроется в слепом преследовании трендовым векторам и желанию перестроить своё тело так, чтобы оно подчёркивало и украшало элементы одежды и аксессуары, а не наоборот. Но это лишь одна из возможных причин. А что, если желание «изменить себя» пришло раньше желания следовать веяниям моды?
В глубоком детстве я, будучи любительницей разделить акт массовой деградации путём просмотра телевизора с членами семьи, впервые столкнулась с феноменом нездоровой, искусственной худобы. Та женщина из телепередачи про анорексию, сгорбившаяся, с просвечивающими сквозь кожу рёбрами и ключицами, с наполовину выпавшими волосами, по какой-то причине показалась мне чрезвычайно красивой. Она была особенная, окружённая вниманием. Удивительно, что в моём сознании не возникло никакого когнитивного диссонанса, мне не показалось странным, пугающим или шокирующим это зрелище. Её фотографировали, о ней говорили, она была в центре события, значит, она была красивой. На этом этапе происходит подмена понятий, побуждающая к самоанализу и самокритике. Кажется, что все неприятности, происходящие в жизни, имеют один и тот же корень проблемы — несоответствие своему представлению о том, как должна выглядеть.
Безусловно, можно сказать, что подобный феномен (доведение собственного тела до истощения) обуславливается религиозными предубеждениями, слепым следованием тенденциям моды или желанием заполучить чьё-то внимание, но что же на самом деле одновременно и отталкивающий, и пугающий, обладает для общества странной, необъяснимой притягательностью?
Если капнуть ещё чуть глубже, можно обосновать специфическое желание субъекта, страдающего расстройством пищевого поведения, доводить себя до истощения снова и снова тягой к «наслаждению». Однако для этого придётся углубиться в данное понятие с точки зрения психоанализа и лакановского представления о нём. Инга Метревели говорит о том, что зачастую «наслаждение» ошибочно сравнивают с «удовольствием» или «удовлетворением», подразумевая покой, но: «когда же мы говорим о наслаждении именно в лакановском смысле этого слова, то это скорее такое состояние, в котором нам покой только снится». Все простые нужды нашего тела (в еде, безопасности, комфорте) с детства «заражаются» языком и культурой. Они вплетаются в наши идеи о себе, успехе, чистоте или контроле. И иногда эта новая, сложная цель становится настолько важной, что мы ослабляем или вовсе отказываемся от базовой потребности, как в данном случае: «…можно подумать об анорексии; довольно яркий пример, в котором мы видим, что потребности человека, мягко говоря, вторичны по отношению к некой другой цели, другому удовлетворению, и действительно, человек перестаёт есть, перестаёт удовлетворять свои биологические потребности во имя какой-то другой цели, во имя другого удовлетворения. И с этим другим удовлетворением или наслаждением мы сталкиваемся как с таким продуктом или, скорее, эффектом внедрения означающего в живой организм».
Спустя много лет после встречи с заболеванием лицом к лицу для меня остаётся несколько открытых вопросов. Можно ли выйти из этого порочного круга, разорвать связь со всепоглощающей и утягивающей на дно болезнью? Я чувствую, что не могу оставаться в стороне, не могу умалчивать об этой проблеме. Моя основная задача — сделать всё, что в моих силах, чтобы уничтожить и искоренить расстройство пищевого поведения, как бы утопично это ни звучало… Вопрос лишь в том, как сделать это максимально эффективно, при этом не предавая его ещё большей эстетизации.
