Смерть в микрофон: танатологические практики панка от Лондона до Омска

Панк-рок, возникший в середине 1970-х годов в Великобритании и США, совершил радикальный переворот в визуальной культуре популярной музыки. Если классический рок 1960-х (The Rolling Stones, Джими Хендрикс, The Who) выстраивал вокруг музыканта ауру бессмертного героя-виртуоза, то панк систематически разрушал эту ауру. Центральным инструментом разрушения стала визуализация смерти, и не как метафоры в текстах, а как сценического жеста, элемента костюма, травмы, а впоследствии и реальной гибели музыкантов.

Как пишут Легс Макнил и Джиллиан Маккейн в устной истории панка «Прошу, убей меня!», лозунгом ранней панк-сцены было не «да здравствует рок-н-ролл», а «мы хотели умереть» [1, с. 27]. Эта установка имела визуальное воплощение, провокацию, тоесть музыканты выходили на сцену в футболках с черепами и надписями «I’m Dead», разбивали инструменты, наносили себе порезы, имитировали передозировку и самоубийство.

Данное визуальное исследование ставит своей задачей проанализировать, как именно смерть инсценировалась, проживалась и транслировалась на панк-сцене двух геополитических полюсов — в Великобритании, США и в позднесоветской Сибири (на примере группы «Гражданская оборона» Егора Летова). Вместо линейной хронологии, исследование выстраивается типологией сценической смерти по степени её «игрового» или «реалистического» характера:

1. Карнавальная смерть (Сид Вишес, Sex Pistols): смерть как эпатаж, костюм, бравада.
2. Конвульсивная смерть (Иэн Кёртис, Joy Division): смерть как неподконтрольное телодвижение (эпилепсия), вынесенное на сцену.
3. Кататоническая смерть (Егор Летов, «Гражданская оборона»): смерть как протест, лежание, отказ от движения.

Гипотеза. На Западе (Великобритания, США) смерть в панке была перформансом избытка — эпатажем сытого общества потребления, где настоящая смерть была вытеснена из публичного пространства, спрятана в больницы и морги. Панк возвращал её как шоковый образ (футболки с могилами, имитация передозировки, плевки в камеру). Этот жест был добровольным и, как правило, не вёл к реальной смерти (исключение — Сид Вишес).

В СССР смерть в панке была реалистичным жестом. Она окружала музыкантов андерграунда в быту: алкоголизм, война, самоубийства, отсутствие доступа к медицине, дефицит, преследование КГБ. Как пишет Андрей Кушнир в «Золотом подполье», многие герои советского рока «умирали так же незаметно, как и жили» [3, с. 12]. Егор Летов не играл смерть. Он ложился на сцену, потому что за её пределами смерть была повседневностью.

Сид Вишес (1957–1979), бас-гитарист Sex Pistols, стал первым музыкантом, который сделал смерть своим сценическим костюмом. Он выходил на сцену, нацарапав на груди «GIMME A FIX» («дай мне дозу») за год до того, как умер от наркотиков. Надпись была не метафорой, то есть призывом. Как вспоминает один из участников панк-сцены в книге Макнила и Маккейна: «Сид не хотел быть музыкантом. Он хотел быть трупом. И он добился своего».

В феврале 1979 года Сид Вишес умер от передозировки. Его смерть была окончанием спектакля, который он репетировал два года. 7 февраля 1979 года Сид Вишес был кремирован, а несколько дней спустя Энн Беверли, несмотря на протесты четы Спандженов, рассеяла его прах. Как принято считать, над могилой Нэнси на кладбище Царя Давида. Позже однако, появились сообщения о том, что она случайно или умышленно опрокинула урну с прахом в Хитроу, и всё содержимое ушло в вентиляционную систему аэропорта

Если Сид Вишес играл смерть, то Иэн Кёртис (1956–1980), вокалист Joy Division, проживал её на сцене.Иэн Кёртис страдал от эпилепсии, и его хаотичные, напоминающие конвульсии движения на сцене стали частью образа группы, их «визитной карточкой». Припадки иногда случались во время выступлений, что усиливало эффект от шоу. При этом за пределами сцены Кёртис был спокойным человеком, а на репетициях любил внимательно вслушиваться в музыку.

18 мая 1980 года Иэн Кёртис покончил с собой, повесившись на бельевой верёвке в своём доме в Маклсфилде. Он оставил предсмертную записку, в которой писал: «Сейчас я хочу только одного — умереть. Я больше не могу справиться со всем этим». Кёртис пел о смерти («She’s Lost Control», «Insight», «Atrocity Exhibition»), а потом просто воплотил написанное. Разница между Сидом и Кёртисом: Сид обещал смерть, а Кёртис констатировал неизбежное.

Егор Летов (1964–2019), лидер и основатель омской группы «Гражданская оборона», создал третий тип сценической смерти — кататонический. В отличие от карнавального Сида с активной игрой со смертью и конвульсивного Кёртиса в неконтролируемых движениях, Летов лежал. Он выходил на сцену, брал микрофон и падал (или, если быть точнее, опускался) на пол. Он пел лёжа, с закрытыми глазами, не глядя в зал.

«Всё идёт по плану» (ранние издания)

Для контраста с трагичным смыслом песни использовалась фотография улыбающейся радостнойамериканской семьи с пачками долларов. Для советского человека этот визуальный ряд символизировал «потерянный рай», иллюзию мнимого благополучия и социальную смерть идеалов эпохи застоя. В поздних изданиях использована картина Макса Бекмана «Ночь», передающая атмосферу предчувствия катастрофы и апокалипсиса.

«Лунный переворот» (альбом «Солнцеворот» 1997 года)

Использована картина «Вознесение» (створка Изенгеймского алтаря) художника Маттиаса Грюневальда, изображающая триумф духа над смертью.

Проведённый визуальный анализ подтверждает гипотезу исследования. На Западе (Сид Вишес, Иэн Кёртис) смерть в панке была перформансом избытка, то есть эпатажем сытого общества, где нвстоящая смерть вытеснена из публичного пространства. Даже Кёртис, чья эпилепсия была реальным заболеванием, превратил её в зрелище для зрителей, изюминку (которые не знали, что это бывает не просто отрепетированный танец). Как пишет Сьюзен Зонтаг в «Болезни как метафоре», «общество потребления вытесняет смерть в больницы, а искусство возвращает её на сцену — но уже как образ» [13, с. 89].

В СССР (Егор Летов) смерть не была зрелищем. Она была повседневностью. Летов не играл смерть, он просто не прятал ту, что уже была вокруг. «Сцена была моргом, где он был единственным покойником, у которого ещё двигались губы» [5, с. 98].

Как в отсутствие обмена панк-музыканты пришли к сходным визуальным практикам? Ответ: через структурную изоморфию. И на Западе, и в СССР молодые люди сталкивались с отчуждением. Разница была в форме этого отчуждения: на Западе отчуждение в изобилии, в СССР отчуждение в дефиците и невохможности. Тело музыканта стало местом, где это отчуждение становилось видимым.

Почему панк так настойчиво визуализировал смерть? Потому что смерть стала последним сертификатом подлинности. В эпоху, когда поп-музыка стала индустрией (Сибрук, «Машина песен»), а контркультура товаром (Хиз и Поттер, «Бунт на продажу»), смерть осталась тем, что нельзя подделать. Как пишет Борис Гройс, «медиа умершего тела становится последним свидетельством подлинности» [14, с. 215]. Сид Вишес, Иэн Кёртис и Егор Летов заплатили за эту подлинность разную цену, но все трое сделали смерть видимой.

Данное исследование ограничено тремя фигурами и двумя географическими полюсами. Оно не охватывает другие панк-сцены, другие жанры (гранж, метал, готик-рок) и другие типы визуализации смерти. Дальнейшие исследования могут быть посвящены сравнительному анализу женских танатологических практик (Патти Смит, Янка Дягилева, Пи Джей Харви) или цифровой смерти в панке (мемы, YouTubе-компиляции).