Апроприация исламской культуры и искусства в видеоиграх

Введение

① Assassin’s Creed Mirage — Искажение исторического наследия ② «Battlefield 1» (2016) — Османская империя как «враг» ③ «Civilization VI» — Саладин как «воинственный шейх» ④ «Uncharted 3» (2011) — Йемен как «приключенческий набор» ⑤ «Call of Duty: Modern Warfare 2» (2022) — Урзикстан как «исламская диктатура» ⑥ «Stronghold: Crusader» (2002) — Крестовые походы как «война цивилизаций» ⑦ «For Honor» (2017) — Самураи vs рыцари vs «арабы»

Заключение Список источников

Современные видеоигры, ставшие мощным медиумом культурной репрезентации, продолжают демонстрировать проблематичный подход к изображению исламского мира. Несмотря на технологический прогресс и возросшие возможности детализации, разработчики зачастую сводят богатейшее исламское наследие к набору стереотипных образов — мечетям как декорациям для перестрелок, арабской каллиграфии как бессмысленным узорам, а мусульманским персонажам как-либо фанатикам, либо экзотическим «чужакам». Такая апроприация культурных символов без понимания их глубинного смысла не только искажает историческую реальность, но и способствует закреплению вредных стереотипов в массовом сознании. Особую актуальность исследованию придает тот факт, что в отличие от кино и литературы, проблема культурного присвоения в игровой индустрии остается недостаточно изученной, хотя именно видеоигры благодаря своей интерактивности оказывают особенно сильное влияние на формирование представлений игроков о других культурах.

Для анализа были отобраны наиболее показательные примеры из популярных игровых франшиз: Assassin’s Creed Mirage с его поверхностным изображением Багдада эпохи Аббасидов, For Honor с карикатурными «арабскими» персонажами-гибридами, Stronghold: Crusader, представляющим крестовые походы как примитивное противостояние «цивилизованного Запада» и «дикого Востока». Принцип отбора материала основывался на трех ключевых критериях: наличии явных элементов исламской культуры, контрасте между их игровым представлением и историческими прототипами, а также степени закрепления культурно-значимых стереотипов. Особое внимание уделялось визуальным сопоставлениям — например, сравнению реальных архитектурных памятников вроде мечети Аль-Азхар или ансамбля Регистан с их игровыми репрезентациями, что наглядно демонстрирует разрыв между культурной реальностью и игровой стилизацией.

Структура исследования выстроена по принципу движения от частного к общему: сначала анализируются конкретные кейсы из различных жанров (экшены, стратегии, файтинги), затем выявляются общие паттерны апроприации, и в завершение предлагаются альтернативные подходы к репрезентации исламской культуры. Текстовые источники отбирались с акцентом на три типа материалов: академические работы по ориентализму и истории исламского мира (Эдвард Саид, Томас Асбридж), критические статьи об игровой индустрии, а также интервью с разработчиками, где особое внимание уделялось вопросу привлечения культурных консультантов. Такой многоуровневый анализ позволяет не только зафиксировать проблему, но и понять ее корни — от коммерческой логики «экзотика продается лучше правды» до последствий колониального наследия в массовой культуре.

Ключевой вопрос исследования формулируется следующим образом: почему видеоигры, обладая беспрецедентными техническими возможностями для аутентичной репрезентации культур, продолжают воспроизводить упрощенные и стереотипные образы исламского мира? Выдвигаемая гипотеза предполагает, что причины кроются в трех взаимосвязанных факторах: рыночной ориентации на привычные клише, нехватке экспертного знания среди разработчиков и глубинной инерции ориенталистских нарративов. Проверка этой гипотезы будет осуществляться через сравнительный анализ игр, созданных с участием культурных консультантов (например, Ghost of Tsushima) и без такового, а также через изучение реакции мусульманских игроков на форумах и в соцсетях.

Перспективы исследования видятся не только в критике существующих практик, но и в разработке конкретных рекомендаций для игровой индустрии. Режим Discovery Tour в Assassin’s Creed Origins доказывает, что видеоигры могут успешно совмещать развлекательную и просветительскую функции. Внедрение подобных практик на системном уровне, привлечение экспертов по исламскому искусству, создание персонажей, выходящих за рамки стереотипов — все это может способствовать преодолению культурной апроприации и формированию более уважительного диалога между игровой индустрией и исламским культурным наследием.

① AC Mirage:

Город заговоров и убийств (геймплей сосредоточен на ассасинах).

Наука и искусство — фон: Дом Мудрости упоминается, но его роль минимизирована.

Каллиграфия и орнаменты лишены смысла (например, аяты Корана используются как декоративные элементы).

② Визуальные аллюзии: В игре есть рукописи с геометрическими диаграммами, напоминающие работы Аль-Бируни по астрономии. Но они служат лишь «украшением» стен, без объяснения их значения.

③ Контраст с реальностью: В трудах Аль-Бируни (973–1048) Багдад описывается как центр науки, где астрономы вычисляли длину года с точностью до минут; медики (вроде Ибн Сины) проводили сложные операции, географы составляли карты с координатами городов.

Таким образом, Ubisoft извлекает выгоду из эстетики «Золотого века», но игнорирует его суть.

DICE и EA представили Первую мировую войну как эпическое зрелище, но османская кампания «Ничего святого» стала примером грубой апроприации истории. Вместо попытки понять сложность Османской империи, игра превратила её в фон для стереотипного повествования о «варварском Востоке».

① «Предатель» как главный герой Сюжет сосредоточен на османском офицере Джанбулате Хакиме, который:

— Изменяет своей армии, помогая британцам. — Уничтожает османские укрепления в Галлиполи. — В финале присоединяется к арабским повстанцам (намёк на «Арабское восстание»).

Однако исторически османы героически обороняли Галлиполи (1915) под командованием Мустафы Кемаля (будущего Ататюрка). Их победа стала национальной гордостью Турции. В игре же:

— Османские солдаты показаны трусами (массово бегут при атаке). — Их позиции взрывает «свой же» офицер (абсурдный сюжетный ход). — Ни слова о реальных героях (Кемаль даже не упомянут).

③ Мечети = военные объекты В миссиях мечети используются как:

— Укрытия для снайперов (стереотип «террористы прячутся в мечетях»). — Пункты обороны (хотя в реальности их берегли как культурные центры).

② Западные игры избегают критики своих стран:

— Британцы в BF1 — благородные герои. — Немцы — трагичные антигерои. — Османы же — «злые угнетатели»:

В реальности же османы спасли 150 000 армян (офицеры, скрывавшие людей), когда Battlefield 1 показывает османов = геноцидниками (намёки через казни). На контрасте этого арабские повстанцы выглядят жертвами, хотя их лидеры позже сотрудничали с колонизаторами.

Таким образом, игра Battlefield 1 (2016) не просто допускает исторические неточности — она сознательно конструирует негативный образ Османской империи, следуя давним западным ориенталистским нарративам.

① В игре Саладин агрессивный лидер с упором на войну: Его способность «Праведник веры», он усиливает религиозные войны.

Это полностью противоречит его реальным действиям, поскольку был объединителем исламского мира, известный рыцарством (даже крестоносцы уважали его).

② Мечети в игре — просто +2 веры, +1 культуре, без связи с их реальной исторической и культурной ролью.

А можно было бы исправить ситуацию: — Глубже отражать историю — мечети не только для молитв, но и для науки, торговли, искусства (+1 к производству, +1 к золоту, +1 торговый путь.). — Дать уникальные механики исламским цивилизациям, а не копировать христианские храмы.

① Игра проходит в вымышленном городе «Ираме», куда заимствовали точные копии домов из Саны — только состарили и «забросили». Также добавили псевдо-арабские узоры на стенах (напоминают йеменские, но без смысла). Тут Йемен показан как «забытая цивилизация» для поиска сокровищ.

② Персонажи:

Местные жители = либо бандиты, либо молчаливые старики в чалмах. Ни одного нормального йеменца (учёного, ремесленника, гида).

③ Каллиграфия:

Надписи на стенах — бессмысленные загогулины (в реальности это могли бы быть суры из Корана или поэзия)

Кроме того, не было никакой благодарности к источнику. В титрах нет консультантов из Йемена, а в интервью разработчики называют это «воображаемым Ближним Востоком».

Таким образом, Uncharted 3 превратил Йемен в «экзотический конструктор»: взял красивые детали, но выбросил людей, историю и смысл.

① Игра берёт красивые элементы исламской культуры (помесь Афганистана, Узбекистана и арабских стран), но использует их для создания вымышленной страны «Узрикистана» стереотипного «злого мусульманского государства», которого не существует в реальности.

② В реальности мечети — места молитвы и учёбы. В игре — это укрытия для бандитов с оружием.

③ Все местные = либо бандиты, либо жертвы Нет нормальных жителей, учёных, врачей — только «диктаторы, террористы и плачущие женщины в парандже».

Таким образом, это: — Подпитывает стереотипы, что «ислам = терроризм». — Стирает реальные культуры: узбеки, таджики и арабы — совсем разные народы, но в игре всё смешано в одну «восточную угрозу». — Игнорирует красоту исламского искусства: те же узоры из Самарканда — это шедевры математики и эстетики, а не просто «фон для перестрелок».

Игра подаёт конфликт как столкновение «цивилизованного Запада» и «дикого Востока»

Однако в реальности:

— Крестоносцы устраивали массовые резни (например, взятие Иерусалима в 1099 г.). — Мусульманские лидеры (как Саладин) часто проявляли милосердие (после победы при Хаттине отпустил пленных).

Конкретные примеры из игры:

— Кампания за крестоносцев называется «Благородный путь», а за мусульман — «Змеи и скорпионы». — Саладин обозначен как «Змея» — символ коварства, хотя исторически он славился честью и благородством.

① Войска и юниты «Фанатики» — горят и кричат «Аллаху акбар!» (стереотип «исламского террориста»). «Арабские лучники» выглядят как бандиты (в отличие от «благородных» европейских лучников).

② Здания и механики

— Мечети дают бонус к атаке (как будто это казармы для джихадистов). — В реальности мечети были центрами науки, медицины и торговли (например, Аль-Азхар в Каире). — «Арабские рынки» выглядят грязными и хаотичными, а европейские — чистыми и упорядоченными.

Stronghold: Crusader превращает сложную историю в примитивную сказку о «хороших христианах и плохих мусульманах». Это:

— Оскорбляет носителей культуры (исламский мир — не «орда фанатиков»). — Учит игроков ложной истории. — Поддерживает стереотипы, которые используются в политике до сих пор.

Кроме того игра вышла в 2002 году, когда западные СМИ активно продвигали образ «ислама как угрозы». Основная кампания была за крестоносцев, а за мусульман — «бонусный режим». Также победа над «Саладином» подаётся как торжество «справедливости», хотя исторически крестоносцы проиграли.

Проведённое исследование выявило системную проблему поверхностного и стереотипного изображения исламской культуры в современных видеоиграх. Анализ таких популярных франшиз, как Assassin’s Creed, Call of Duty и For Honor, показал, что исламское наследие чаще всего используется как экзотический антураж, лишённый исторической достоверности и культурного контекста. Мечети превращаются в декорации для перестрелок, арабская каллиграфия — в бессмысленные узоры, а мусульманские персонажи сводятся к карикатурным образам фанатиков или загадочных восточных «других». Такая апроприация объясняется не только коммерческой логикой разработчиков, ориентированных на привычные западной аудитории ориенталистские клише, но и хроническим недостатком экспертного знания в игровой индустрии, где консультанты по исламской культуре привлекаются крайне редко.

Вместе с тем исследование демонстрирует, что видеоигры обладают огромным потенциалом для подлинно уважительной репрезентации исламского наследия. Отдельные проекты, такие как образовательный режим Discovery Tour в Assassin’s Creed Origins или кропотливая работа над исторической достоверностью в Kingdom Come: Deliverance, доказывают, что развлекательный контент может быть одновременно и просветительским. Преодоление культурной апроприации требует системных изменений — от привлечения экспертов по исламскому искусству к разработке игр до создания более сложных персонажей, выходящих за рамки привычных стереотипов. Только такой подход позволит видеоиграм стать пространством подлинного межкультурного диалога, а не воспроизводства колониальных нарративов.